— Нет, когда же.

— Может, вам все-таки снится не море, а большое озеро? Ведь на Женевском озере, на нашем Лазурном берегу, вы наверняка когда-нибудь бывали?

— Бывал, с женой. Но это другое. Мне снится море, там такие большие волны. — Томас взмахнул рукой.

— Что еще вы видели сейчас во сне?

— Больше ничего, только собирал яблоки в саду… Хотя нет. Впечатление было, будто я оторвался на миг от земли и полетел… Приятное такое ощущение, и немножко страшно. Давно так не летал, пожалуй, с детства.

— В том же саду летали?

— Над садом.

— А море при этом видели?

— Нет.

— И никаких домов, строений не видели?

— Нет, только сад.

Через некоторое время Морис усыпил его снова, опять внушив рассказать при пробуждении все, что увидит во сне.

Когда Томас заснул и мы вошли в лабораторию, Морис сказал:

— Он летал во сне. Хороший признак!

— Почему ты считаешь это хорошим признаком? — спросила я.

— Летают во сне обычно в детстве, пока человек растет. Похоже, удалось его настроить на детские сновидения. И сад этот… Наверняка какие-то детские воспоминания пробуждаются. В монастыре у них не было никакого сада.

— И детские голоса слышит — видимо, сам тоже был во сне ребенком. Вы правы, профессор, — вставил оживленно Ганс и тут же испуганно посмотрел на Томаса.

Тот вдруг негромко застонал.

Мы замерли.

Томас дернулся и повернулся на правый бок.

— Просыпается? — испуганно прошептала я, пятясь к двери.

— Без моего приказа? Что ты, — успокоил меня Морис.

Томас громко вздохнул и закинул левую руку за голову.

— Кажется, теперь ему снится что-то не слишком приятное, — озабоченно проговорил Морис.

Мы помолчали, глядя на спящего.

— А на каком же языке они разговаривали, мальчики в саду? — спросил Мориса секретарь. — Он ведь никакого языка, кроме немецкого, не знает, но почему-то заколебался, отвечая на ваш вопрос. Или в детстве он говорил на каком-то другом языке и понимал его во сне?